Почти целый век вместе: на глазах Семена Люлько столица прошла большой исторический путь
Вечерняя Москва vm.ru ·
100 лет — это не просто цифра, это целый век истории страны, уместившийся водной судьбе. У Семена Яковлевича Люлько в этих 100 годах — голод 1930-х, строительство третьей линии обороны в 1941-м, бои под Будапештом, переход через Альпы и годы работы ради того, чтобы в магазинах не пустели полки. Его биография — живая хроника Москвы: от темных улиц до огней современного мегаполиса. И памятная медаль «100 лет вместе с Москвой», которую ветеран получил недавно, говорит о том, что город ценит тех, кто делал его сильнее.
100 лет — это не просто цифра, это целый век истории страны, уместившийся водной судьбе. У Семена Яковлевича Люлько в этих 100 годах — голод 1930-х, строительство третьей линии обороны в 1941-м, бои под Будапештом, переход через Альпы и годы работы ради того, чтобы в магазинах не пустели полки. Его биография — живая хроника Москвы: от темных улиц до огней современного мегаполиса. И памятная медаль «100 лет вместе с Москвой», которую ветеран получил недавно, говорит о том, что город ценит тех, кто делал его сильнее.
Его воспоминания — не просто личные истории, а ценный документ эпохи, прожитой в Москве: в них оживают целые десятилетия столичной жизни.
Семен Яковлевич родился в 1926 году в Шаргороде, на Украине. Детство пришлось на тяжелые годы — голодные 1932-1933‑й. В семье было девять детей. Двое младших умерли от голода. Семерых отец решил увезти в Москву и тем спас.
— Жили мы на вокзале, — голос Семена Яковлевича чуть дрожит: даже сейчас вспоминать нелегко. — Утром все проголодались, двое суток толком не ели, дети плакали. Отец взял меня, как самого шустрого, подвел к булочной: «Никуда не уходи, попроси хлеба. Я пойду искать работу».
Семен послушно зашел. Перед ним стояла женщина с двумя детьми и торбой за спиной. Продавец дала им немного хлеба. Потом подошла очередь Семена — и он получил корочку.
— Я ее сразу проглотил, — рассказывает он. — И только потом вспомнил, что отец велел братьям оставить. «Ладно, — думаю, — следующий кусок оставлю». Да только следующего не было. В булочную вошел милиционер, засвистел. Женщина с торбой бросилась бежать, Семен испугался и припустил за ней. Долго мчался по московским улочкам, потерял и женщину, и саму булочную. Потом долго плакал, бродил по неизвестным переулкам. В четыре утра его подобрала милицейская машина.
— Подъехала дежурная машина. Я стою в нижней рубашечке. «Откуда?» — спрашивают. Фамилию назвал, а где живу — не знаю. Они меня в машину и посадили. В отделении мальчика накормили кашей, и он наконец уснул. Утром Семена определили в детский дом. Отец нашел его через месяц и четыре дня — эту цифру Семен Яковлевич до сих пор помнит. За это время отец устроился обрабатывать медвежьи шкуры. Семье дали десятиметровую комнату: семеро детей и двое родителей спали на полу. С едой было туго. Директор завода договорился с поваром: отец приходил с кастрюлей, ему наливали пару лишних половников. Этого едва хватало. Сало, что счищали со шкур, перетапливали — этим и кормили детей. — Мы, голодные, по полям кочерыжки собирали, — вспоминает Семен Яковлевич. — Если мороженую картошку находили — это было за счастье.
Потом Семен и еще двое детей заболели брюшным тифом. Отец навещал их в больнице. Они лежали на первом этаже и через окошко передавали ему свою кашу — он ел с удовольствием, тоже был голодный.
После выздоровления жизнь понемногу стала налаживаться. Председатель сельсовета выделил комнату побольше, недалеко от завода — в селе Бибирево.
— Это сейчас Москва — город большой, — говорит Семен Яковлевич. — А тогда в селе было 160 дворов и церковь. На Пасху причащались. В школу ходили за три километра. Жили мирно, весело.
Когда началась война, Семену Яковлевичу было 15. Он уже работал на заводе, учился на слесаря‑сборщика. Все переменилось в один день.
— Вовсю гремел репродуктор. Народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов объявил, что началась война.
Москва быстро перестраивалась: улицы перекрывали баррикадами, город затемнили. Около фонарей выставляли дежурных
— Мы ходили по улицам: если где‑то пробивался свет — стучали по стеклам, — вспоминает он. — Если на предупреждение не реагировали, на обратном пути разрешалось разбить стекло, ведь свет ночью — это цель для бомбардировщиков.
Когда враг подошел близко к столице, вышло постановление Мособлсовета о срочной мобилизации на строительство линий обороны. На сооружение Третьей линии под Волоколамском было брошено 600 тысяч человек. Семен попал туда вместе с другом и двумя одноклассницами.
— Мы валили лес, рыли окопы. Техники никакой: тачка, лом, пила, лопата да мороз лютует. Спали в неотапливаемом помещении, — коротко говорит он.
Вернувшись с рубежа, он пошел на авиационный завод. По ночам на крыше гасил зажигательные бомбы.
— Хватали за хвостовик, головку окунали в воду, потом сразу в песок. Если не успеть — головка разгорится до 3000 градусов, тогда уже не погасишь. Но мы все ловили, — вспоминает Семен Яковлевич.
В 1943 году Семен Яковлевич узнал о гибели старшего брата. Никому не говоря, он поехал в военкомат.
— Вам 17 — взять не можем, — сказали на комиссии.
— А комиссию пройти могу? — спросил Семен Яковлевич. И прошел. А на следующий день пришел за расчетом на завод.
— Как на фронт? У вас же бронь! — возмутился начальник отдела кадров Агафонов. — Завтра же поедем в военкомат.
Комиссар в военкомате посмотрел на документы и развел руками:
— Вас уже зачислили курсантом. Что ж вы про бронь молчали?
— Я хочу мстить за брата, — тихо ответил Семен Люлько.
Семь месяцев учебы, потом полгода подготовки десантника — и на фронт. Поезд мчал на запад, по пути попали под налет. Вагон Семена Яковлевича не задело, а вот соседний пострадал.
— Доехали до Румынии — и встали. Почему стоим? В чем дело? Оказалось, надо менять колеса из‑за узкоколейки. Ждать не стали. Пошли пешком через Бухарест, Югославию, вступили в Венгрию.
Уже на второй день их бросили под Будапешт.
— Сражались сильно, — рассказывает Семен Яковлевич про первый бой. — Против нас бросили и танковые, и пехотные дивизии, элитные части. Пришлось отступить на запасные позиции: сперва надо было понять, где противник, а не лезть вслепую. Наш командир так и говорил: «Сначала разведка, потом шаг вперед». Он даже кухню проверял сам, чтобы бойцы не голодали. Такой был человек — за своих стоял.
Тот первый бой под Будапештом стал началом долгого пути. Семен Яковлевич воевал в составе 100-й гвардейской стрелковой Свирской Краснознаменной дивизии: сражался на 2-м и 3-м Украинских фронтах, участвовал в освобождении Венгрии, Австрии и Чехословакии.
Его поставили наводчиком 82- и 120-миллиметровых минометов — работа точная, тяжелая, требовавшая выдержки. В боях близ озера Балатон в Венгрии Семена Яковлевича тяжело контузило, осколками ранило в плечо и ногу. Но он остался в строю. Перевязали прямо в окопе, заменить было некому, и он продолжил вести огонь. За этот бой Люлько получил медаль «За отвагу».
А впереди ждал один из самых тяжелых боев — штурм Вены. Но перед началом операции разведчики доложили: все мосты взорваны, а центральный — заминирован.
— Выбрали лучших минеров, — вспоминает Семен Яковлевич. — Старшина Кузаков взял четверых. Ночью, под светом прожекторов, двое проплыли под мостом, двое разминировали на земле. Работали без права на ошибку. В пять утра полк пошел через мост. С того берега Дуная били пулеметы и пушки, из домов по танкам били фаустпатронами, но бойцы шли вперед.
Был еще один приказ — особый: сохранить все исторические здания. Из‑за него приходилось брать город почти в рукопашную.
Вынесла мину в коробке из-под торта: операция, которая сделала Надежду Троян легендой
— Вот потому и потеряли многих, — тихо говорил Семен Яковлевич. — Но здания остались. Австрийцы потом благодарили за то, что мы не дали разрушить театры, исторические здания и старинные улицы.
После освобождения Вены полк получил почетное наименование «Венский», всех наших бойцов наградили.
Но для Семена Яковлевича война еще не закончилась: полк направили в Чехословакию, где в плен сдалось больше 8000 немцев. Последний бой они приняли под Прагой — уже 12 мая, через три дня после официального дня Победы.
Вернувшись с войны, Семен Яковлевич долго не мог устроиться на работу: у него была вторая группа инвалидности.
— А жить на что? Хоть умирай, — коротко замечает он. Он ходил по организациям, просил хоть какую‑то возможность заработать. Однажды бригадир на Киевском вокзале его пожалел:
— Можете не говорить, что у вас группа? Тогда возьму, — сказал бригадир.
Вот тогда Семен Яковлевич и начал по ночам таскать грузы. Платили мало, но это было лучше, чем стоять у пивной. Однажды, проходя мимо, он заглянул в такую: внутри стояли инвалиды — им наливали пиво. Некоторые смешивали его с водкой, пели песни, рассказывали про войну. И он подумал тогда: «Нет, мне сюда нельзя. Надо цель иметь в жизни, иначе пропадешь». Он окончил десять классов, потом поступил в Техникум советской торговли. Прошел путь от диспетчера до начальника транспортного отдела Минторга СССР. Боролся с наценками и посредниками. Особенно напряженным был период подготовки к Олимпиаде‑80. Задача отделу была поставлена строго: чтобы ни один иностранец не увидел пустых полок. Организовали ночные завозы, контроль каждой партии. Не обошлось без хитрости.
— Мы узнавали маршрут следования иностранцев и перевозили товары из одного магазина в другой. Так показывали изобилие, — объясняет Семен Люлько.
С Анной, будущей женой, Семен был знаком с детства — их семьи дружили. Подростком она работала на Филевском авиационном заводе: была мала ростом, не доставала до станка, и ей подставляли табуретку. А Семен работал на Бескудниковском авиационном заводе. Они ждали друг друга, провожали, встречали.
— Мы никогда не ругались, — говорит он. — У нее характер был прекрасный. Она никогда не спорила. Но если чувствовала, что я не прав, спокойно говорила об этом. Я подумаю, подумаю, а на следующий день понимаю, что она права.
Жили скромно, но дружно. Копили деньги, отказывали себе в мелочах, чтобы купить что‑то нужное детям.
Секретные ходы под Красной Пресней: как готовили удар в спину Гитлеру, если бы пал город
— Однажды скопили небольшую сумму, пришли в магазин. Смотрю — глаза ее загорелись. Говорю: «Давай купим, ты же хочешь». А она: «Нет‑нет, оставь, у нас дети. Мало ли что».
Смерть жены оставила в жизни Семена Яковлевича горькую пустоту. Но рядом оставалась семья. В ней — продолжение жизни, память о том, ради чего он сражался и трудился.
У Семена Яковлевича двое детей — сын и дочь, четыре внука и три правнука.
— Один правнук уже институт окончил. Еще один на четвертом курсе, а самому маленькому пять лет. Учатся, растут, радуют, — говорит Семен Яковлевич. И по голосу слышно, что он гордится ими больше, чем своими медалями.
Семен Яковлевич прожил в столице целый век.
— Москва в военное и довоенное время — это будто два разных города, — вспоминает он. — До войны она была словно большое село. В войну стала тихой, темной. Город перекопали, всюду ставили баррикады. Готовились сражаться за каждую улицу — и верили, что удержим.
Нынешняя Москва ему по душе.
— Сейчас столица разрослась, такой красивой стала — лучшей в мире. Когда еду по городу, везде что‑то да радует глаз. А ночью особенно хорошо: фонари горят, улицы светятся, будто город тихонько дышит.
Если бы Семен Яковлевич взялся вести экскурсию, начал бы с любимого Арбата.
Но для него Москва — не просто улицы и здания. Главное в ней — люди: те, кто ее строил, защищал, восстанавливал.
Его жизнь вплелась в летопись города: он видел Москву и голодной, и прифронтовой, потом — медленно оживающей, а со временем — расцветающей. И теперь, в свои 100, он по‑прежнему чувствует себя ее частью: знает цену каждому дню и каждой минуте, что прожил в родном городе.
В прифронтовой Москве пустые бутылки шли вдело. Те самые, что во всем мире знали под названием «коктейль Молотова»: по постановлению Государственного комитета обороны от 7 июля 1941 года на заводах снаряжали 120 тысяч бутылок с зажигательной смесью в сутки — к выпуску подключили даже кондитерскую фабрику «Большевик» и Завод шампанских вин. Для бутылок делали специальные запалы, а в частях формировали группы истребителей танков, вооруженные зажигательными бутылками. Каждая бутылка была еще одним шансом остановить врага — за годы войны с их помощью вывели из строя более 2000 танков и самоходок.
В ночь первого массированного налета, 22 июля 1941 года, над столицей поднялись аэростаты заграждения. Держали их крепкие стальные тросы: летчикам приходилось набирать высоту выше четырех километров, а оттуда прицельное бомбометание уже невозможно. К концу 1941 года в городе стояло больше 300 заградительных постов, к 1943-му — 440. За годы войны аэростаты над Москвой поднимали свыше 200 тысяч раз, и не менее 150 вражеских самолетов погибли или получили тяжелые повреждения, налетев на тросы.