Как крестьяне с окраин Москвы рубили лес и обманывали на саженях: история о выживании в XIX веке
Вечерняя Москва vm.ru · · g524901
Полтора века назад с наступлением осени крестьяне из деревень, ставших ныне окраинами Москвы, отправлялись валить лес. А как только подмораживало, везли бревна на продажу.
Полтора века назад с наступлением осени крестьяне из деревень, ставших ныне окраинами Москвы, отправлялись валить лес. А как только подмораживало, везли бревна на продажу.
Мы продолжаем цикл о ремеслах, которыми в последней трети XIX века кормились в подмосковных селах, — сейчас эти местности входят в черту столицы. Наш источник — многотомный «Сборник статистических сведений по Московской губернии» (1879–1883). Авторы, как настоящие этнографы, ездили по деревням, разговаривали с крестьянами, записывали термины и зарисовывали орудия труда. В 1882 году — том VII, выпуск I — вышел очерк Ивана Боголепова и его двоюродного брата Николая Путилина о лесных промыслах — добыче и перевозке стройматериалов и топлива.
В Московской губернии доходы от земледелия покрывали не больше 40 процентов крестьянского бюджета. Остальное приходилось добирать другими занятиями. Лесные промыслы были на втором месте по распространенности, уступая лишь ткачеству — им себя посвящали более 57 тысяч деревенских жителей.
Самой редкой категорией — 377 человек — были лесопромышленники. Так назывались богатые кулаки, покупавшие у казны или помещиков рощи под вырубку. Чаще всего они встречались в Клинском уезде. Купив за 700–800 рублей две десятины — чуть больше двух гектаров, — можно было получить 535–635 рублей чистой прибыли от продажи бревен, досок и дров.
Вторую по численности категорию — 8356 человек — составляли те, кто рубил лес и обрабатывал его. Они трудились с Фоминой недели — следующей за Пасхой — до Петрова дня, 29 июня, прерывались на полевые работы, а после Успения, 15 августа, снова брались за инструмент — и не откладывали его уже до морозов.
Следом за пильщиками на делянку приходили пенщики — корчевать то, что осталось. Вывороченный пень пластали на доски, отрубая коренья, и продавали на топливо ближайшим фабрикам и заводам.
Объем пиломатериала измерялся в саженях. Как объясняется в словаре Даля, «поленница ставится в сажень длины и вышины, а в глубь в одно, два, три и пр. полена» — то есть это не куб, а высокий узкий параллелепипед. У понятия «сажень» было много трактовок. Чаще всего считалось, что в ней три аршина, каждый — по 71 сантиметру, итого 213 сантиметров. Однако, как пишут Боголепов и Путилин, «в рощах же в сажени считается четыре аршина» — то есть высота и длина поленницы были 284 сантиметра!
За день двое мужчин осиливали от полутора до двух саженей, а за сезон могли бы получить по 40 рублей на брата. Однако хозяин нещадно вычитал за харчи, накручивая при этом их стоимость. Съездить самим куда-то за едой рабочим, неделями торчавшим в лесу, было невозможно, а голод от тяжелого труда на свежем воздухе волчий. В Вороновской волости Подольского уезда — ныне одноименное поселение Троицкого округа — за сажень дров в 1877 году платили в среднем 60 копеек. А пуд — 16 килограммов — ржаной муки, купленный в Подольске за 95 копеек, хозяин, привезя на лесную делянку, продавал за 1 рубль 20 копеек. Вот и выходило, что «получаемых за работу денег иному пильщику не хватает, чтобы свести концы с концами». При этом подмосковным крестьянам конкуренцию составляли «гастарбайтеры» из Калужской и Смоленской губерний, считавшиеся более умелыми.
Пенщик зарабатывал за сезон по 40–50 рублей на хозяйском содержании — может, его работа считалась более тяжелой, чем у пильщика, а может, дело в том, что они всегда держались большими артелями и не давали себя в обиду.
Самой же многочисленной категорией были возчики дров и угля. Для крестьянина это был прежде всего способ «прокормить стоящую на дворе без дела лошадь». Но вот браться за дело имело смысл, только если лошадей как минимум две — столько нужно, чтобы тянуть воз с одной саженью дров, а с меньшим объемом не ездили. «Дровяники» работали с декабря по февраль, когда дороги от мороза становились твердыми. «Лошадный рабочий день в это время у них оценивается от 70 к[опеек] до 1 рубля», — пишут Боголепов и Путилин. Наслушавшись, как мучаются возчики, экономисты сетовали: «какая масса народного труда тратится совершенно непроизводительно благодаря только тому, что у нас нет сколько-нибудь выпрямленных проселочных трактов», «чтобы миновать какой-нибудь овражек, приходится совершенно напрасно проезжать несколько лишних верст» — верста чуть больше километра.
Крестьяне могли брать подряд на возку дров, а могли сами покупать их для перепродажи. В Московском уезде лесопромышленники за сажень березовых дров просили 6–8 рублей. Жители Вороновской волости предпочитали сделать крюк в соседнюю Калужскую губернию — 30 верст в одну сторону — и купить столько же, но по 3–4 рубля. На руку крестьянам играло и то, что в городе сажень была на аршин меньше, чем в лесу — не 284, а традиционные 213 сантиметров. Так что, даже если бы пришлось отдать товар по себестоимости, барыш был обеспечен.
Подмосковный крестьянин, рубивший и возивший дрова для заработка, при этом не позволял себе хорошо протопить избу. Да и жаркой банькой баловался нечасто. В Московской губернии в 1870-е годы большая часть лесов принадлежала либо казне, либо «уделу» — императору и его родственникам, — либо помещикам. На долю собственно крестьян оставалось около двух десятин леса на семью. Как отмечают Боголепов и Путилин, этого «едва достаточно только для собственного протопления». Деревенские жители спасались «хворостом и сучьями, покупаемыми в сводимых по округе рощам». Каждая семья в среднем приобретала топлива на 6 рублей в год. Ради этого нужно было бы 10 дней трудиться в лесу пильщиком или целую неделю гонять в Москву воз с дровами...
К концу 1870-х годов Московская губерния порядком «облысела»: помещики, обедневшие после отмены крепостного права, вовсю продавали леса под вырубку, а та зачастую еще и велась хищнически. Иван Боголепов и Николай Путилин предрекали лесным промыслам скорый упадок, а пильщикам, пенщикам и возчикам — необходимость изучать другие ремесла ради поддержания штанов.
В уездах Московской губернии, находящихся в верховьях Москвы-реки — Волоколамском, Можайском, Рузском, Звенигородском, — практиковали также сплав бревен. Путь по воде иногда растягивался на 6–8 недель. Прибыв весной с плотами, крестьяне уже не возвращались до осени, а устраивались землекопами, фабричными поденщиками или нанимались мостить мостовые.
В Московском и Подольском уездах Московской губернии насчитывалось 89 лесопромышленников. Больше всего — 81 — их было в Марфинской волости Московского уезда, сейчас это Мытищи. Но по одному представителю промысла встречалось в местах, ставших ныне частью столицы: Всехсвятской — нынешние САО и СЗАО, — Голенищевской — юг и юго-запад города, — Царицынской волостях Московского уезда и Вороновской волости Подольского. На Вороновскую волость также приходилось самое большое в обоих уездах число лесорубов — 225 из 296 — и возчиков — 527 из 2997.