Девушка с санитарной сумкой: фронтовой путь поэтессы Юлии Друниной начался на защите столицы

Вечерняя Москва vm.ru · · g524901

Девушка с санитарной сумкой: фронтовой путь поэтессы Юлии Друниной начался на защите столицы

21 ноября исполнится 35 лет с того дня, как оборвалась жизнь Юлии Друниной (1924–1991) — поэтессы и фронтовички, неустанно разрабатывавшей в творчестве тему женщины на Великой Отечественной войне. Боевой путь Юлии Владимировны начался во время обороны Москвы.

21 ноября исполнится 35 лет с того дня, как оборвалась жизнь Юлии Друниной (1924–1991) — поэтессы и фронтовички, неустанно разрабатывавшей в творчестве тему женщины на Великой Отечественной войне. Боевой путь Юлии Владимировны начался во время обороны Москвы.

Внучка поэтессы поделилась с нашей газетой воспоминаниями о Друниной. Мы также публикуем неизвестное письмо Юлии Владимировны из Российского государственного архива литературы и искусства, которое хорошо дополняет ее образ.

Она уехала на дачу и целый день не выходила на связь. Дочь Елена и зять Андрей Липатников забеспокоились. Отправились к ней в поселок «Советский писатель» (в просторечии «Красная Пахра») — сейчас это Троицкий округ столицы, а тогда был Подольский район Подмосковья. На входной двери в дом белела записка: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию и вскройте гараж». Когда это сделали, в нос ударил запах выхлопного газа: в стоявших там «жигулях» поэтессы работал мотор...

Роковое решение Юлия Друнина приняла 21 ноября 1991 года. Именно в этот день, за 47 лет до этого, ей, двадцатилетней старшине медицинской службы, выдали заключение о том, что она больше не годна к военной службе. Случайное совпадение или нет — неизвестно.

В 1955 году Юлия Друнина написала:

Я, признаться, сберечь

не сумела шинели —

На пальто перешили

служивую мне.

Было трудное время...

К тому же хотели

Мы скорее забыть о войне.

Да, чем дальше война уходит в историю, тем большую ценность приобретают свидетельства о ней — предметы, документы. Однако во время событий и сразу после них сберечь такие вещи трудно, а иногда и не задумываешься, что их вообще надо добыть.

— У нас нет ни одной фотографии бабушки фронтовых лет — либо школьные, либо уже послевоенные, — рассказывает внучка поэтессы Александра Липатникова. — Публикации Друниной часто сопровождаются изображением, где она молодая и в пилотке. На самом деле это портрет, для которого позировала ее юная дочь, моя мама. А для марки, выпущенной в 2024 году, к 100-летию бабушки, ее портрет в гимнастерке рисовали по фотографии 1947 года.

О военной биографии Юлии Друниной известно вроде бы немало. Но о самом раннем этапе, об осени 1941 года, документов найти не удалось. В оцифрованных материалах Центрального архива Министерства обороны фронтовой путь поэтессы прослеживается лишь с августа 1942 года. Видимо, в первые годы после войны Юлия Владимировна и сама не считала этот период интересным. В Российском государственном архиве литературы и искусства мы обнаружили автобиографию Друниной 1950 года (фонд 631, опись 32, дело 394). Поэтесса пишет: «В связи с войной поступила на курсы медсестер, окончив которые в октябре 1941 года добровольно вступила в Красную Армию...» (и далее — уже обстоятельное изложение мест и событий службы).

О том, как прошел для Юлии Друниной первый год войны, можно узнать лишь из ее автобиографической повести «С тех вершин», увидевшей свет в 1979 году.

В военкомат Юля прибежала уже 22 июня 1941 года. Ей дали от ворот поворот. По совету отца Юля устроилась санитаркой в глазной госпиталь на улице Горького. Потом вступила в добровольную санитарную дружину при районном обществе Красного Креста (РОКК). Дежурила по ночам в здании РОККа у Никитских ворот, бросалась на помощь пострадавшим от бомбежек. А затем присоединилась к группе соседей, уехавших рыть окопы под Можайском. Рядом стояла одна из дивизий ополчения.

«Я старалась быть поближе к ополченцам, и они скоро стали принимать меня за свою, — пишет Юлия Друнина. — Тем более что я ходила в синем комбинезоне, прихваченном из сандружины, и с повязкой с красным крестом на рукаве.

Поэтому, когда среди ночи ополченцев подняли по тревоге, я, никого не спрашивая, присоединилась к ним. До меня никто и не замечал, не до того было. Немцы прорвали фронт под Вязьмой...»

Всю ночь Друнина шла с ополченцами по лесной дороге. На рассвете, после минометного налета, отбилась, заблудилась и... наткнулась на расположение советского пехотного полка. Ее отвели на командный пункт одного из батальонов.

— Своих ты все равно потеряла, оставайся с нами! — заявил ей молодой комбат, бывший учитель из Минска. — Будешь одна за весь санвзвод.

Первая атака полка оказалась не такой, как заранее себе представляла московская книжная девочка. Ни лавины наступающих, ни громового «ура», только несколько жиденьких цепочек бегут вперед, на ходу перезаряжая винтовки, а кругом с грохотом вырастают черные столбы и кусты. Сильно хочется пить. А мучительнее всего — постоянная усталость: «Только прикорнешь в окопчике, снова постылое: «Приготовиться к движению!»

Вокруг батальона смыкалось кольцо окружения. Но комбат в безнадежной, казалось бы, ситуации повел подчиненных на прорыв. «Через три года, на госпитальной койке, я напишу длинное вялое стихотворение о том, как происходил этот прорыв, — рассказывает Юлия Друнина. — Начиналось оно так:

В штыки!» — до немцев двадцать-тридцать метров.

Где небо, где земля —

не разберешь.«Ура!» —

рванулось знаменем по ветру,

И командир наш первым вынул нож...

И еще пятьдесят строк.

В окончательном варианте я оставила лишь четыре:

Я только раз видала рукопашный,

Раз — наяву и сотни раз —во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне».

Юлю спасло то, что она успела влюбиться в комбата и не отходила от него ни на шаг. «Такого самообладания, понимания людей и таланта молниеносно выбрать в самой безнадежной ситуации оптимальный вариант я больше не встречала ни у кого, хотя повидала немало хороших командиров». Из окружения вырвались 23 человека. После плутания по лесным тылам их осталось десять. В повести сказано, что окруженцы добирались к своим 13 суток и вышли 11 октября. Но тут нестыковка: фронт под Вязьмой прорвали 2 октября. То есть либо ополченцев, к которым примкнула Юля, сняли с места раньше (или это не было вызвано событиями под Вязьмой), либо остатки батальона шли меньше 13 суток, либо выход состоялся в другой день.

Когда окруженцы уже почти добрались до Можайска, оставалось перейти заминированное поле. Комбат сделал по нему два осторожных шага и стал приплясывать на месте. Кто-то бросился в кусты и упал ничком. Юля испугалась другого — любимый свихнулся!

— Мины-то противотанковые, — успокоил их комбат. — Для них вес человека — что вес мыши... Подождем еще полчасика, пока стемнеет, и айда к нашим.

Когда поле уже было почти преодолено, немец сбросил мину с воздуха. Три человека, в том числе комбат, были убиты наповал.

В Можайске Юля ухитрилась избежать объяснения в комендатуре — узнала, что из подростков, рывших окопы, возвращают в Москву, и запрыгнула с ними на грузовик. А дома отец, назначенный преподавателем в спецшколу ВВС, уговорил ее эвакуироваться с семьей. Юля знала — «я никогда не прощу себе, если проведу войну в тылу». Но она до безумия любила отца, а тот был немолод и нездоров — и она сдалась. На рассвете 16 октября 1941 года она выехала с эшелоном, который увозил преподавателей и курсантов нескольких военных спецшкол в Тюменскую область. Там Друнина поступила на вечерние двухмесячные курсы медсестер и трижды штурмовала местный военкомат, пока наконец 3 августа 1942 года не добилась призыва в армию. Потом была Школа младших авиаспециалистов в Хабаровске, недолгая работа писарем в Главном управлении ВВС в Москве. И наконец попадание на передовую — на Белорусский фронт, санинструктором, в декабре 1943 года. В том же полку служила санинструктором Зинаида Самсонова (1924–1944) — впоследствии Герой Советского Союза (посмертно) и героиня стихотворения «Зинка»:

Отогрелись мы еле-еле.Вдруг приказ: «Выступатьвперед!»Снова рядом, в сыройшинелиСветлокосый солдат идет.С каждым днем становилосьгорше.Шли без митингови знамен.В окруженье попалпод ОршейНаш потрепанныйбатальон.

23 января 1944 года Друнина получила первую награду — медаль «За отвагу», за то, что в сражении за поселок Озаричи «оказала первую медицинскую помощь 17 бойцам и вынесла их с поля боя с их оружием». А потом ранило и ее саму. В госпитале Юлию, писавшую стихи еще в школе, «впервые за всю войну вдруг снова потянуло» сочинять. Получив на полгода инвалидность 3-й группы, Юлия поехала в Москву, в Литературный институт. И услышала: «В твоих стихах есть искренность, теплота. Но у кого из девушек нет этих качеств?»

Подавленная, Друнина решила вернуться на фронт, где она нужнее, и опять попала в Белоруссию, на 3-й Прибалтийский. Снова награда — орден Красной Звезды (15 октября 1944 года), за то, что в недавних боях «неоднократно, рискуя жизнью, с автоматом в руках отбивала контратаки пехоты противника», при этом «лично ей эвакуировано и оказана первая помощь 40 человекам». И снова травма — контузия. 21 ноября 1944 года девушку признали негодной к несению военной службы на шесть месяцев.

Приехав в Москву в конце декабря, Юлия Друнина стала ходить на занятия с первым курсом Литературного института — ничего, что была середина учебного года. Выгнать инвалида войны с двумя боевыми наградами не посмели. А сессию Друнина ухитрилась сдать, да еще и на стипендию.

Как же можно было, пережив столько на войне, дойти до такого отчаяния спустя годы? Поэтесса оставила записку с объяснением: «По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно только имея крепкий личный тыл». Почти 20 лет таким тылом для нее был муж, сценарист и телеведущий Алексей Каплер (1903–1979). Поэтесса так привыкла, что он брал весь быт на себя, что не знала, какой из ключей в связке от гаража, какой — от калитки, а какой — от квартиры.

— Но после смерти Каплера бабушке очень помогал зять, мой отец, — подчеркивает Александра Липатникова. — Он возил ее, доставлял продукты. Хотя у него своих дел хватало: он был мастер-наездник международного класса, таких во всем Союзе насчитывалось 12 человек. Неслучайно последнюю записку бабушка оставила именно ему.

Овдовев в 55, Юлия Друнина вовсе не поставила крест на своей личной жизни. Но с другим мужчиной они выдержали вместе всего несколько лет. Разочарование поэтессе принесли и занятия политикой. В 1990 году Друнина стала депутатом Верховного Совета СССР. Ей хотелось защитить армию, в том числе права «афганцев».

— Она тратила свое время, которым очень дорожила, на все эти собрания, думая, что сможет повлиять на события, — вздыхает Александра Липатникова. — Ее глубоко оскорбило, когда Горбачев во время одного из выступлений перебил ее: «Товарищ Друнина, сойдите с трибуны!»

К осени 1991 года уже всем бросалось в глаза, что Юлия Друнина в тяжелой депрессии. Переживания из-за крушения надежд, раскола общества, приближающегося развала страны накладывались на обострившуюся бессонницу, которой поэтесса мучилась всю жизнь после фронтовой контузии. Вдобавок 67-летняя женщина не могла примириться с тем, что уходят привлекательность и здоровье... Похоронили Друнину, как она просила, в ее любимом Старом Крыму, рядом с Алексеем Каплером.

Юлия Друнина жила поэзией и признавала единственный отдых — длительные прогулки на природе, причем маршевым шагом, по фронтовой привычке. С Алексеем Каплером она познакомилась в 1954 году: ей было 30, ему — 51. У Каплера было больное сердце — он 11 лет провел в лагерях. К тому же он страдал избыточным весом, потому что передвигался почти исключительно на машине. Но он так любил свою молодую жену, что стал ходить с нею на прогулки и не смел отставать. И врачи с удивлением отметили, что у него улучшилась кардиограмма.

День рождения Юлии Друниной приходился на 10 мая 1924 года. По словам близких, поэтесса жалела, что не родилась днем раньше. Празднование двух дат совмещалось, назначалось на 9 мая и проводилось обычно в Старом Крыму.

В Российском государственном архиве литературы и искусства мы обнаружили письма Юлии Друниной к критику Анатолию Тарасенкову (1909–1956). Он был редактором ее первого сборника, «В солдатской шинели» (1946), и помогал в составлении третьего сборника, «Разговор с сердцем», вышедшего в 1955 году в издательстве «Молодая гвардия». Публикуем одно из писем (фонд 2587, опись 1, дело 410, листы 5, 5об).

Дорогой Анатолий Кузьмич!

Я три дня была на даче, потому письмо Ваше получила только сейчас. Но думаю, что мой ответ еще застанет Вас на Николиной горе — грех было бы уезжать в такую погоду.

Надеюсь, что Вы начали поправляться быстрыми, а не медленными темпами.

А у нас в Москве даже вечерами душно, жарко.

Знаете, Анатолий Кузьмич, меня мучает совесть — заставила больного человека написать целую критическую статью о своих стихах. А в общем, мне здорово повезло с вашим добровольным редакторством. Спасибо! Я уже реализовала большую часть Ваших предложений, так как согласна почти со всеми. (Между прочим, если верить словарю Ожегова, то в слове «названный» ударение должно стоять на втором слоге). Еще раз — спасибо! При встрече в Москве покажу вам стихи в исправленном виде. Поговорим и о «чувстве опаленности войной». Хорошо? Завтра же возьму в библиотеке Вишневского.

«День поэта»* неожиданно прошел по-настоящему хорошо. Скандалов, правда, не было, но толпы — были. Конечно, не на 1-й Мещанской**, где, между прочим, читала Ю. Друнина, а на Моховой, где «продавал» Константин Михайлович [Симонов]. Ему пришлось читать на улице, взгромоздившись на пьедестал памятника Ломоносову. Красиво — ничего не скажешь.

Нас (меня, Ошанина, Кобзева ) на улицу не вытаскивали, но в магазине было, как в троллейбусе в «час пик». Три часа наши бедняги-покупатели простояли на ногах, почти при полном отсутствии воздуха, в страшной жаре — есть все-таки истинные любители поэзии!

Спасибо за листок. Он настолько пурпурен, что кажется подкрашенным. Сегодня утром, возвращаясь из манежа (как видите, я постоянна в своих увлечениях)***, я шла через Сокольники — ничего столь пурпурного не встречалось. Простите за нудные письма — совсем не владею эпистолярным жанром. Завидую Вам.

От души желаю Вам скорейшего выздоровления.

Привет от Коли****

Юля

15/IX-55

При всем желании не могу сделать свой почерк лучше...

* 11 сентября 1955 года в Москве впервые состоялся День поэзии: более сотни стихотворцев выступали в двадцати книжных магазинах.

** В 1957 году 1-я Мещанская улица стала частью проспекта Мира. Вместе с Юлией Друниной в магазине № 57 выступали Лев Ошанин (1912–1996), Игорь Кобзев (1924–1986) и еще несколько поэтов.

*** Поэтесса увлекалась конным спортом, а для ее дочери Елены он стал профессией.

**** Тогдашний муж Друниной, поэт Николай Старшинов (1924–1998).

Вчерашняя школьница помогала пострадавшим от бомбежек и рыла окопы под Можайском.

Источник: Вечерняя Москва vm.ru